Monday, August 13, 2007

«Вокзал» / Dworzec / The Railway Station (1981)

Один спит, другой кого-то или что-то ждет... В «Вокзале» несколько таких кадров. Это фильм о людях «потерянных», пусть их судьбы и не конкретизированы. На вокзале, снимая их, мы провели около десяти ночей.

Идея подглядывания, кажется, возникла у нас позже. Не помню уже, как было в первоначальном сценарии. Мы только подумали, что драматургического материала у нас очень мало – фильму некуда было развиваться. И мы добавили парня-наблюдателя, которому кажется, что он знает об этих людях всё. Фильм, впрочем, не о нем.

Во время съемок я понял, что могу случайно оказаться там, где мне находиться совершенно не хочется. Мы работали ночью. Полускрытой камерой (немножко заслоняя ее спиной или снимая издалека длинным объективом) мы пытались запечатлеть забавные реакции людей на новую автоматическую камеру хранения. Никто не умел ею пользоваться. Там была длиннющая инструкция – опустите монетку... поверните... наберите шифр ... и так далее. Люди, особенно из провинции, не очень понимали, как к этой камере подступиться. Несколько смешных портретов у нас получилось. Однажды под утро мы, как обычно, вернулись в студию. А там нас уже ждала милиция, арестовавшая весь ночной материал, все негативы. Я ничего не мог понять. Некоторый опыт у меня уже был – кража пленки на съемках «Рабочих», другие мелкие неприятности вроде вызовов в милицию и допросов по поводу моих фильмов. Та пленка из "Рабочих" значила для меня очень много: тогда мне казалось, что я злоупотребил чужим доверием. Хотя я тут был совершенно не виноват, но ведь я отвечал за эти записи. Если я гарантировал людям конфиденциальность, а пленки пропали – значит, ответственность за это несу я. Вообще в студии никто никогда не воровал пленки – во всяком случае, я об этом не слышал. Что же касается вокзальных пленок – никаких объяснений на этот счет мы не получили. Я подумал: может, мы сняли что-то политически неприемлемое? А через два-три дня нам вернули полностью весь материал, причем пленки были вполне прилично проявлены.

И только потом мы узнали, что в ту ночь какая-то девица убила свою мать, расчленила тело, распихала его по двум чемоданам и спрятала их на Центральном вокзале. Именно тогда – а может, это милиция так считала. Во всяком случае, пленку у нас взяли в надежде, что она поможет поймать убийцу. На пленке ее не оказалось. Потом женщину все-таки арестовали – через несколько недель или месяцев. Но тогда я понял, что невольно – вне зависимости от своего желания – могу стать доносчиком.

Мы эту девицу не сняли – а если бы вдруг? Повернули бы камеру в другую сторону – и она попала бы в кадр. И получилось бы, что я сотрудничаю с милицией. Хотя никаких последствий – ни отрицательных, ни положительных – эта история не имела, я понял, что больше не хочу снимать документальные фильмы. Вообще благодаря этой истории мне стало ясно, каким маленьким винтиком я являюсь в машине, управляемой кем-то другим, в своих – неизвестных и не слишком мне интересных – целях.

Думаю, что раз есть люди, которые ловят убийц, то они и должны этим заниматься. А у меня своя работа.

Не всё можно показывать. Это одна их главных проблем документального кино. Ты попадаешь в естественную ловушку: чем больше хочешь приблизиться к человеку, тем больше он замыкается. Если я делаю фильм о любви, то не могу войти в настоящую спальню. Если я делаю фильм о смерти, то не могу снять человека, действительно умирающего – это слишком интимный процесс.

Вероятно, потому я и стал снимать художественные фильмы. Там с этим проще. Нужно, чтобы герои занялись любовью – пожалуйста. Конечно, иногда трудно найти актрису, которая согласится снять лифчик, но всегда можно найти другую, готовую это сделать. Кто-то должен умереть? Пожалуйста. Через мгновение он поднимается живой и невредимый. И так далее. Капнуть в глаза чуть-чуть глицерина – вот вам и слезы. Впрочем, несколько раз мне удалось снять настоящие слезы – и это совсем другое дело. Но лучше уж глицерин – настоящих слез я боюсь. У меня появляется ощущение, что я вхожу туда, куда лезть не следует. Это главная причина моего бегства из документалистики.