Tuesday, August 21, 2007

У всех нас опустились руки. «Без конца» (1984) Bez konca / No End (окончание)

Мы очень много работали с Юреком Радзвиловичем – хотя в фильме он появляется всего четыре раза. Роль адвоката была написана не для него. Но в какой-то момент я понял, что ее должен сыграть именно Юрек – «человек из мрамора», «человек из железа», символ честности и нравственной чистоты. Зрителю должно быть с самого начала ясно, что это человек, внутренне очень светлый. Юрек Радзивилович и в жизни такой, но для меня в первую очередь были важны ассоциации с его предыдущими ролями в кино. Классический случай, когда творческий багаж актера определяет его следующую роль.

Мы хотели показать, что у человека с чистыми руками, чистой совестью и доброй волей в Польше 1984 года (когда мы снимали фильм) нет шансов на активную легальную деятельность. Как выразить эту мысль наиболее четко? Через смерть – такие люди должны умереть, они не годятся для этого времени. Их чистота и свет не выдерживают столкновения с реальностью.

Вначале фильм назывался «Счастливый конец» - Happy End: в финале героиня уходит вместе со своим умершим мужем, и зритель понимает, что они обрели лучший мир. Но это название показалось мне слишком прямолинейным.

Сам я никогда не участвовал в спиритических сеансах и отношусь к ним негативно. Но, думаю, каждый из нас так или иначе ощущает, что те, кого уже нет на свете, но кого мы очень любили, продолжают оставаться где-то рядом. Конечно, я не имею в виду духов. Тот, кто был нам близок, постоянно нас оценивает, с его мнением мы продолжаем считаться. Мне часто кажется, что мой отец – где-то поблизости. Неважно, так ли это. Раз я задумываюсь, чтó бы он сказал о моих желаниях и поступках, - значит, он со мной. Очень часто я думаю: «Как бы отец к этому отнесся?» Если я прихожу к выводу, что отрицательно, то и поступаю соответственно. Я могу примерно представить себе его точку зрения. Что это – авторитет отца? Думаю, скорее, то хорошее и порядочное, что заключено в нас. Некий внутренний этический компас: «Не ходи туда», «Не делай этого», «Так не надо», «Попробуй иначе». А осознаем ли мы, что идентифицируем эти «подсказки» с любимыми людьми, или нет, - не так уж важно.


Мне кажется, изначально, по своей природе люди – хорошие. Однако моя точка зрения не слишком популярна. Мне возражают: откуда же тогда берется зло? Разумного и логичного ответа на этот вопрос у меня нет. Просто я думаю, зло возникает потому, что в какой-то момент люди оказываются не в силах реализовать добро. Другими словами, зло – своего рода порождение стресса.

Говорят, что благими намерениями вымощена дорога в ад. Это отчасти верно в отношении общественной и политической жизни, но не в масштабе отдельной человеческой судьбы. Лично у меня разочарование, горечь и жизненный пессимизм – следствия того, что собственные благие намерения на практике оборачиваются своей противоположностью. Впрочем, я всегда был пессимистом. Таким был и мой отец. А может, и дед с прадедом, которых я никогда не видел. Отец тяжело болел, не мог содержать семью, так что у него были все основания для пессимизма. В моей жизни тоже иногда происходят события, усугубляющие мой пессимизм, - хотя случилось и много хорошего. Мне нечего жаловаться, да я и не жалуюсь.

«Без конца» выпустили на экраны только через полгода. В Польше реакция оказалась ужасной. Ни с одним фильмом я столько не хлебнул. И власть, и оппозиция, и Церковь – все три силы, действовавшие в Польше, - высказались против него. И только зрители отнеслись к нам более благосклонно.

Прокат фильма организовали безобразно. Если в газете сообщали, что где-то идет «Без конца», чаще всего это была неправда. Зато если было написано, что идет другой фильм, могла случиться так, что шел как раз «Без конца». В общем, разыскать его было непросто. Да и шел он всего в нескольких кинотеатрах, причем в основном там, где я старался свои фильмы не показывать. Есть на окраинах такое кинотеатры, где бывает довольно специфическая публика – люди, привыкшие ходить в кино с детьми, молодежь, признающая исключительно развлекательные американские фильмы...

Эти приемы известны со времен «Рабочих-80» А. Зайончковского и А. Ходаковского (перекличка с нашими «Рабочими-71»). Этот фильм всегда рекламировали под особым названием: «Все сеансы забронированы». Кинотеатр такой-то, двоеточие и – «Все сеансы забронированы». Хотя зрители довольно быстро разобрались, в чем дело, и устремлялись туда, где «все сеансы» были «забронированы».

В начале июля, то есть в разгар летних каникул, «Без конца» пустили в одном из кинотеатров. Два месяца этот фильм шел только там – правда, при полном зале. В последний день августа фильм сняли с экрана и больше не показывали.

Но зрители меня поддержали. Во-первых, тем, что пошли на фильм. Во-вторых, я никогда не получал столько хороших писем и звонков от незнакомых людей. Практически все увидели в фильме правду о военном положении, хотя там не было ни танков, ни демонстраций, ни стрельбы – вообще ничего подобного. Картина рассказывала скорее о состоянии наших умов и о наших надеждах, а не о том, что стояли морозы и кто-то в нас стрелял.
Что до власти – она и не могла хорошо отнестись к фильму, направленному против военного положения. Он продемонстрировал всеобщее поражение. В «Трибуне люду» написали, что это чистой воды антисоциалистическая диверсия – просто-таки инструкция для деятелей подполья. В те времена это было тяжкое обвинение. Инструкция же якобы заключалась в том, что мы предлагали переждать. Это реплика одного из адвокатов: «Нужно переждать. Потом посмотрим. Но сейчас необходимо отступить».

Оппозиция, в свою очередь, писала обратное: фильм якобы снят по заказу властей. Почему? Да потому, что в нем говорилось о поражении, пусть и обеих сторон, а оппозиция не желала видеть себя в роли побежденной. Она считала, что победила или, во всяком случае, несомненно победит. И – как показал 1989 год – оказалась права. Но какой она пришла к этой победе? Вот вопрос, который я часто задаю. Достаточно ли у нас энергии, силы, надежды, идей, - чтобы, победив, повести страну в нужном направлении?

Победили, несомненно, лучшие и умнейшие из нас. Но можно ли сейчас с надеждой смотреть в будущее Польши? Не уверен – хотя победу одержали наши люди и даже наши друзья. Мы не сомневаемся в их доброй воле. Просто оказывается, что этого недостаточно.

Сегодня я обеспокоен судьбой страны не меньше, чем когда-то. А может, и больше, потому что переживаю очередное разочарование. Разочарование из-за того, что никак не получается организовать всё так, как нам бы хотелось, - честно, нормально, с умом. Хотя бы без очевидных глупостей.

Я вижу, как люди доброй воли в очередной раз пытаются что-то сделать. Так происходило испокон веков. Было много попыток поставить страну на ноги, придать ей определенный масштаб, вес, размах. И ни у кого это не получалось. Каждый раз мы стремимся к порядку и разумной жизни, каждый раз надеемся. За свои пятьдесят лет я пережил такое не однажды. К сожалению, надежда тает. Не важно, пробуждали ее коммунисты в 1956-м и 1970-м, рабочие в 1981-м или наша новая власть в 1990-м и 1991-м. Каждый раз быстро обнаруживаешь, что это очередная иллюзия, очередная ложь, очередная мечта. Как будто доливаешь и доливаешь воду в стакан, а потом она переливается через край – и все.

Не знаю, что такое «свободная Польша». Географически наша страна расположена крайне неудачно. Но ведь это не значит, что жизнь в ней нельзя организовать с умом. А ею по-прежнему управляют так же бестолково и глупо, как и раньше. Только теперь это делаем мы сами – вот что самое горькое. (Разговор шел в 1992 году – прим. Дануты Сток).

Очень многие связи – дружеские, человеческие, профессиональные – распались. Честно говоря, я на пальцах одной руки могу пересчитать приятелей, с которыми последние четыре-пять лет встречаюсь в Варшаве. Не то чтобы у меня не хватало времени – просто у нас исчезла потребность видеться.

Я дружу с Эдеком Жебровским, – мы вместе работаем и очень друг друга любим. С Занусси, хотя с ним встречаемся реже – так уж получается. Мы близко общаемся с Агнешкой Холланд – и в Париже, и в Польше. Поддерживаю отношения с Марселем Лозинским, с моими операторами и ближайшими коллегами (композитором, соавтором сценария). Переписываюсь с Ханной Кралль. Но таких людей очень немного. После военного положения всё стало разваливаться.

Я испытываю горькие чувства по отношению к той жизни, которая меня окружала и окружает, в которой все бесполезно, в которой нет размаха, нет правды – одна лишь видимость. Я, очевидно, обречен на эту польскую действительность. Я ощущаю горечь по отношению к стране, в которой родился и из которой никогда не уеду. И по отношению к себе самому – части этого народа – тоже. Впрочем, возможно ли предъявлять претензии к народу? Ведь он складывается из отдельных людей – из тридцати восьми миллионов конкретных поляков. И по воле этих конкретных людей страна в определенный момент поворачивает в ту или иную сторону.

Мы, поляки, не раз пытались забыть о своем исторически сложившемся положении – между русскими и немцами. О положении государства, через которое проходят все новые пути. Я размышляю о Польше и поляках, о нашей гордости, не позволяющей жить в неволе, не дающей поработить нас, и одновременно вижу Варшаву – этот уродливый, по-идиотски спланированный и застроенный город. Приятно ли быть частью такой нации?
Словом, у меня к своей стране есть претензии. Может, предъявлять их стоит истории, а может, географии, которая так жестоко с нами обошлась. Но ничего не поделаешь. Мы постоянно получаем под зад и боремся, пытаясь вырваться на свободу. А может, это вообще невозможно – и такова наша судьба? В любом случае думать на эту тему рано или поздно становится слишком мучительно.

Недавно я прочитал работу английского писателя Нормана Дэвиса. (N. Davis. Boźe igrzysko. Historia Polski, t. 1, Kraków, Znak, 1990). Он пишет о позиции краковской группы членов консервативной партии (в Галиции после разгрома восстания 1863 года) – представителей наиболее мудрой польской исторической школы. «С их точки зрения, - пишет Дэвис, - liberum veto […] (лат., в польском Сейме – право свободного протеста, в силу которого один возражающий член Сейма мог сделать постановление недействительным) – характерная польская черта, все это одна и та же несчастная традиция» (N. Davis, цит. изд, с. 38). Если в польском Сейме хоть один депутат или сенатор объявлял liberum veto, закон не принимался. Даже если все были за и только один человек против, проект не проходил. Таков был многолетний порядок. «Они [краковские историки] считали, - пишет далее Дэвис, - что крах бывшей Речи Посполитой был следствием естественного ходя событий и какие бы то ни было попытки ее воссоздания лишены смысла» (там же).

Так пишет английский историк – очевидно, вполне объективный. Он также обращает внимание, что невозможность управления страной связана с некоторыми чертами польского характера, обусловленными неудачным геополитическим положением Польши. В повседневной мирной жизни полякам никогда не удается добиться национального согласия. Зато в момент опасности эти черты оправдывают себя – сплоченные поражением, несчастьем, страданием поляки немедленно объединяются.

С политикой вообще связан своего рода парадокс. Конечно, политике необходимы умные, интеллигентные люди. А адвокатуре? Искусству? Без таких людей невозможно развитие и медицины, литературы, кино. Кто будет лечить людей, если всех умных врачей посадить в Министерство здравоохранения? Так же и со всем остальным. Например, Вайда, который в течение нескольких лет занимался политикой, совершил, по моему глубокому убеждению, трагическую ошибку. Он отдал себя делу, которое не стоило его таланта, - политике. В результате – ни одного фильма. Возможно, но еще вернется в кино – и я искренне желаю ему удачи, - но боюсь, что за этот период в нем накопилось слишком много горечи.
Возвращаясь к моему фильму... Я считал, что показал правду. Оппозиция считала, что я принес ей вред, не показав победу. Церковь осудила героиню, покончившую с собой, - такой жизненный выбор для церкви неприемлем. Самоубийство – грех, и к тому же женщина оставила маленького ребенка. Но из финальной сцены ясно, что только после смерти она почувствовала себя счастливой, сумев обрести место, где ей стало лучше и спокойнее.