Wednesday, August 29, 2007

Глава 4. Я не люблю слово «успех»

Я не люблю слово «успех», потому что толком не понимаю, что это такое. Для меня успех – это когда ты добиваешься того, чего тебе хочется по-настоящему. А это, по большому счету, недостижимо. Конечно, та известность, которая у меня есть, в какой-то – и даже в большой – степени льстит честолюбию. Но с успехом это не имеет ничего общего. Честолюбие и успех – вещи абсолютно разные.

Разумеется, известность в какой-то мере облегчает жизнь – легче найти деньги, пригласить хороших актеров и решить прочие подобные проблемы. Я, правда, не уверен, что это хорошо. Может быть, лучше, чтобы было трудно? Не бывает ли страдание полезным? Думаю, иногда бывает – ведь лишь страдание формирует человека. Пока ты сам живешь легко и просто – можно не принимать во внимание других. А вот чтобы по-настоящему разобраться в собственной жизни – а тем более в чужой, - нужно пережить что-то мучительное, понять, что такое боль. Иначе как почувствуешь, что такое её отсутствие?

Мы никогда не говорим о самом болезненном и интимном. Более того, мы стараемся поменьше об этом задумываться. Пожалуй, мы просто прячемся от самих себя или от самооценки.

Думаю, что от происходящего в Польше я отгородился слишком поздно. Я еще раз напрасно дал себя обмануть в 1980 году. Это было бессмысленно. Жаль, что я так поздно это понял. Но – что поделаешь...

Меня спрашивают, почему я не работаю в Америке. По многим причинам. Во-первых, я не люблю эту страну. Она слишком большая. Там чересчур много людей, суеты, шума, грохота. И каждый делает вид, что он счастлив. Я в это просто не верю. Наверняка американцы бывают несчастливы, как и все люди, только мы в этом иногда признаёмся, а они – никогда. Это меня в повседневной жизни раздражает, а ведь съемка фильмов для меня повседневная жизнь. Ведь чтобы что-то сделать, мне пришлось бы провести там хотя бы полгода. А этого обязательного для всех и каждого «Всё о’кей» я бы просто не выдержал.

Когда я приехал в Америку, меня спросили: «Как дела?» Я ответил: «Так себе». Они сразу подумали, что у меня в семье кто-то умер. А я просто плохо себя чувствовал после 7-часового перелета. Достаточно, однако, оказалось сказать «so-so», чтобы они решили, будто произошла какая-то трагедия. Следует говорить “Well” или “Very well”. А самое оптимистическое, что я могу придумать: «Пока еще жив». Так что для Америки я не гожусь хотя бы поэтому.

Кроме того, там режиссеров не пускают в монтажную – во всяком случае, в тех больших студиях, которые меня приглашали. Каждый делает своё – один пишет сценарий, другой ставит фильм, третий его монтирует. Может, когда-нибудь я и сделаю фильм по чужому сценарию, если он окажется лучше и умнее, чем то, что я могу написать сам. Но от монтажа я не откажусь никогда.

Когда я бываю в Нью-Йорке, мне всегда кажется, что он вот-вот рассыплется, как карточный домик. В Калифорнии, правда, не так людно и не так шумно, как в Нью-Йорке, но зато там такое дикое количество машин, что начинает казаться, будто они ездят сами по себе. Я боюсь этой страны, там я не могу расслабиться. Даже в маленьких провинциальных городках я испытываю страх. Предпочитаю улизнуть в гостиницу и, если удастся, заснуть.

Как-то во время нью-йоркского фестиваля - в 1984-м или 1985-м – со мной произошла дурацкая история. Я опаздывал. В тот день должны были впервые показывать какой-то мой фильм – кажется, «Без конца». Я поймал такси. Ехать нужно было через Центральный парк. Как и в лондонском Гайд-парке, там есть мостовые, только не на уровне аллей, а внизу, в оврагах. Были уже сумерки, шел дождь. Наше такси налетело на велосипедиста - он перевернулся, и машина проехала по велосипеду. К счастью, ничего страшного не случилось. Мы с водителем, разумеется, вышли и стали поднимать велосипедиста – у него была повреждена нога. Трасса там узкая, по одному ряду в каждую сторону – так что за нами тут же образовалась гигантская пробка: гудки, огни, крики...

Поскольку через пять минут мне нужно было быть в Линкольн-центре, я заплатил таксисту несколько долларов и побежал. Что могли подумать? Стоит машина, кто-то удирает... Похоже, что-то произошло – кража или даже убийство. Я бежал как сумасшедший – мне хотелось спасти костюм от дождя. И вдруг вижу, что автомобили во встречном ряду останавливаются один за другим и из них выскакивают водители. Я побежал уже не в Линкольн-центр, а просто подальше оттуда. Взобрался по склону оврага – и что же дальше? Таксисты, стоявшие наверху, тоже решили, что что-то случилось, - если кто-то убегает. Вооруженные бейсбольными битами, они гнались за мной на машинах по всему Центральному парку. Получишь такой палкой по голове – и конец. Мне чудом удалось скрыться – там было много деревьев, и машины не везде могли проехать. Весь грязный, я добрался наконец до Линкольн-центра. Такое вот забавное приключение.

На этом, кстати, строится комедия. Героя нужно поставить в ситуацию, которая, попади в нее мы сами, вовсе не была бы смешной, но если смотреть со стороны, она кажется забавной. Классических комедий я никогда не снимал, но один комедийный фильм сделал.

***
У меня осталось немало нереализованных идей. Конечно, я не складывал в ящик стола сценарии неснятых фильмов. У меня вообще нет готовых и отложенных сценариев – кроме одного, 15-летней давности.

Я снимал только те фильмы, которые хотел, - что отнюдь не значит, будто всё, что я хотел, мне снять удалось. Еще работая в документальном кино, я задумал серию длинных интервью с видными политиками. Сегодня многих из них уже нет в живых. Эту тему я предложил студии документальных фильмов. Я хотел снять, например, 20-30 часов бесед с Гомулкой, с Циранкевичем, с Мочаром. Разрешения документальная редакция не получила. Это было где-то в середине 70-х, после «Рабочих-71». Я даже предлагал просто сразу сдать эти интервью в архив. Как исторический документ. Если бы мне удалось как следует подготовиться к разговору, эти люди могли бы, наверное, сказать что-то важное.

Такого рода замыслов у меня было много. Некоторые документальные фрагменты мне удалось потом включить в «Кинолюбителя» - их будто бы снял мой герой. Например, фильм о тротуаре или о карлике. С другой стороны, несколько фильмов – и документальных, и художественных – я, по-моему, сделал зря. Зачем, например, мне понадобился «Шрам»? Очень хотелось снять художественный фильм? Это самый большой грех, какой только может совершить режиссер. Фильм снимают, чтобы рассказать интересную историю, чтобы показать чью-то судьбу, - но не ради того, чтобы его просто снять. Не знаю, зачем я сделал «Короткий рабочий день». Наверное, я слишком поздно понял, что от мира политики нужно держаться подальше – настолько далеко, чтобы в фильме она не была даже фоном.

***
Во всем мире с кино дело обстоит не наилучшим образом. Оно оказалось в ситуации супругов, хотя и отмечающих серебряную свадьбу, но на самом деле ужасно друг другу надоевших и совершенно друг другом не интересующихся. Кино потеряло интерес к публике, а публика поэтому всё меньше интересуется кино.

Америка, конечно, исключение. Там заботятся о том, чтобы зрителю было интересно, поскольку заботятся о собственном кошельке. Но я имею в виду заботу об интересах духовных. Это звучит, возможно, слишком высокопарно, но духовная жизнь меня волнует больше, чем финансы. Американцы, при всем своем практицизме, делают прекрасные фильмы. В том числе и серьезные, психологические. Думаю, тем не менее, что мы слишком мало внимания уделяем сфере неких высших потребностей. Публика это чувствует и отворачивается. И часть вины за это я, как режиссер, готов взять на себя. Впрочем, возможно, что и потребности зрителя тоже уменьшаются.

Не помню, смотрел ли я когда-нибудь свои фильмы в кинотеатре. Кажется, однажды – на каком-то фестивале в Голландии. Хотел проверить, насколько актуален «Персонал». Оказалось, что не очень, и я ушел. Другого такого случая не припомню.

***
(кадр из фильма "Я - так себе...")

Для меня важнее всего, когда зрители говорят, что мой фильм – о них, что он что-то для них открыл или что-то в их жизни изменил. На улице в Берлине, где как раз показывали «Фильм о любви», ко мне подошла женщина. Она расплакалась и сказала, что страшно мне благодарна. Ей пятьдесят лет, многие годы она прожила в конфликте с дочерью. Накануне они были на моём фильме, и дочка впервые за пять или шесть лет её поцеловала. Конечно, они наверняка поссорятся и через два дня снова престанут друг с другом разговаривать. Но были же эти несколько мгновений, согревшие их! Ради такого поцелуя стоит снять фильм – пусть даже для одной этой женщины.

После «Фильма об убийстве» меня часто спрашивали: «Откуда вы знаете, что это происходит именно так?» Сняв «Кинолюбителя», я получил много писем, в которых люди писали: «Откуда вы так хорошо знаете ощущения кинолюбителя?», «Это фильм обо мне», «Вы сделали фильм обо мне», «Откуда вы меня знаете?». Такие письма я получал после многих фильмов. Например, после «Короткого фильма о любви», один парень утверждал, что я занимаюсь плагиатом, - в фильме изображена его жизнь.

Или такой случай. Где-то под Парижем на встрече со зрителями ко мне подошла 15-летняя девочка. Она смотрела «Веронику» несколько раз и хочет сказать мне только одно – она поняла, что душа существует. Теперь она это знает точно. Стоило снять «Веронику» для одной этой девочки. Такие зрители – самые лучшие, хотя их не так уж и много.