Tuesday, August 7, 2007

Киношкола (окончание)

Я остерегаюсь людей, жаждущих учить или вести к цели. Я не верю, что цель можно указать, каждый должен найти ее для себя сам. Таких людей я боюсь панически. И потому опасаюсь психоаналитиков и психотерапевтов. Они, правда, утверждают, что только помогают найти путь. Их аргументы мне хорошо известны. Но это, к сожалению, лишь теория, а практика такова, что они именно указывают. Многим это помогает. Но я знаю людей, которые чувствуют себя после таких сеансов чудовищно. Думаю, впрочем, что даже если польза от этого и есть, то лишь временная.

Я ужасно старомоден в этих вопросах. Знаю, что существует мода на сеансы групповой и индивидуальной терапии, но я страшно боюсь подобных вещей. Точно так же, как опасаюсь политиков, священников, преподавателей – всех, кто дает указания, кто якобы знает. Я глубоко убежден, что на самом деле не знает никто. Но всегда находятся люди, которые знают. К сожалению, иногда это оборачивается такими трагедиями, как вторая мировая война, сталинизм и многое другое. Я глубоко убежден, что Сталин и Гитлер как раз знали. И знали очень хорошо. Иллюзия своего абсолютного знания порождает фанатизм. А кончается тем, что солдаты начинают чистить оружие. Я, конечно, несколько упрощаю. Бывают и чудесные исключения.

В 1968-м я окончил киношколу. В ней была определенная свобода. Умные учителя. Но школу уничтожили коммунисты. Сначала выгнали преподавателей еврейского происхождения. А потом теми или иными способами отобрали у школы то пространство свободы, которым она обладала. И школа погибла.

Цензуру, конечно, пытались замаскировать красивыми словами. Например, одно время в школу принимали приверженцев экспериментального кино – они вырезали в пленке отверстия, ставили камеру в углу и снимали часами всё подряд, царапали на пленке рисунки и т.д., и т.п. Тогдашняя власть к ним благоволила. Тоталитарная власть всегда поддерживает то движение, которое способно уничтожить другое движение. Движение, которое представляли мы – выпусникки школы, - руководствовалось стремлением понять, что происходит в мире. Как живут люди и почему они живут совсем не так хорошо, как должны бы. И не так, как об этом пишут в газетах. Вот о чем были наши фильмы.


В 1981 году мы с Агнешкой Холланд поехали в школу. Там собралась группа единомышленников во главе с бывшим моим коллегой. Он как раз увлекался вырезанием дырок в пленке. Черный экран – и время от времени то с одной, то с другой стороны экрана мелькает белое пятно. В сопровождении какой-то музыки. Я не сторонник такого кино. И не скрываю, что оно меня раздражает. Но дело не в этом. Раз есть люди, которым оно нравится, то для них, наверное, стоит вырезать в пленке дырки. Я не имею ничего против при условии, что эти дырки не используют как инструмент для уничтожения чего-то иного.

Тогда я как раз был заместителем председателя Союза кинематографистов. Наш визит в школу был одним из многочисленных мероприятий Союза. Закончился он, конечно, провалом. Мы с Агнешкой пытались что-то объяснить студентам. Например, что киношкола существует для того, чтобы дать возможность снять несколько фильмов, научиться работать с камерой и актерами, познакомиться с историей кино. Короче – чтобы понять, что такое драматургия сценария, чем отличается сцена от кадра, чем отличается короткий объектив от длинного. Но студенты нас выгнали. Они кричали, что не желают, чтобы здесь открывали школу профессионального обучения. Они хотят изучать философию йоги и Дальнего Востока и вообще искусство медитации. Это необходимо, чтобы правильно вырезать в пленке дырки.

Нас просто вышвырнули из школы. Тогда я понял, как мало человек может добиться. Впрочем, возможно, я был не прав. Но мне кажется, что школа существует именно затем, чтобы научить всему тому, о чем я говорил. Они видели ее задачи в ином. Может быть, именно поэтому в Польше сегодня такое кино.

В 1968-м интеллигенция устроила крошечную, ничем не поддержанную революцию. Мы считали, что газеты врут, говорили, что нельзя выдворять евреев из страны и что к власти должны прийти люди с более открытым и демократическим мышлением, чем команда Гомулки. Оказалось, что нами манипулировали политиканы, стремившиеся к власти. Гораздо более жестокие и циничные, чем Гомулка. Нас (молодежь, студентов) использовали Мочар и его группа. (Мечислав Мочар (1913 – 1986) – в 1964-1968 гг. Министр внутренних дел Польши, в начале 70-х – член Политбюро и секретарь ЦК ПОРП. В борьбе за власть в партии и государстве использовал националистические и антисемитские лозунги).

Дважды я пробовал заняться политикой, и оба раза это кончилось для меня плохо. Первый раз – в 1968 году. Какое-то время я входил в студенческий забастовочный комитет в Лодзи. Думаю, что особой роли он не играл. Я швырял в кого-то камни, убегал от милиции. И всё. А потом меня раз пять или десять допрашивали. Я ничего не рассказал и не подписал. Никто меня не бил, о запугивании не было и речи. Ареста я не опасался. Хуже было то, что людей выталкивали из Польши.

Только теперь я понял, как хорошо, если страна не является этнически чистой. Но и тогда я видел, что совершается какая-то колоссальная несправедливость, а я ничего не могу поделать. Чем больше я буду кричать и швырять камни, тем больше людей покинет страну.


Какое-то время мне удавалось держаться в стороне от политики. Позже, будучи заместителем Вайды, я вновь с ней соприкоснулся. Фактически я стал председателем Союза польских кинематографистов, имевшего определенный вес. Это было в конце 1970-х. И снова я очень быстро понял, какая неприятная и болезненная ловушка – «высокое кресло». Это была, конечно, маленькая, но всё же политика. Мы пытались добиться для кинематографистов творческой свободы – ликвидации или ограничения цензуры. Из этого практически ничего не вышло. У нас была иллюзия, что мы играем важную роль. Оказалось – вообще никакой.

Меня не покидало мучительное ощущение, что я просто занимаюсь не своим делом. Решаться на компромиссы было страшно трудно – ведь я совершал их от имени других людей. Это глубоко безнравственная деятельность. Даже если ты можешь сделать что-то хорошее, необходимое людям, за это всегда приходится платить. И собственным стрессом, и благом других людей. Так уж устроено. И я понял, что это просто не для меня.

На компромиссы приходится идти постоянно – и в частной, и в профессиональной жизни. Но я поступаю так на свой страх и риск. Проще говоря, я не хочу нести ответственность за других.

Возвращаясь к киношколе... Когда я поступил туда, ее как раз закончил Ежи Сколимовский. Когда я был на втором курсе – Кшиштоф Занусси, Эдек Жебровский, Антек Краузе. На моем курсе все жили очень дружно. Нам было хорошо вместе. Особенно мы дружили с Анджеем Титковым. Среди нас, как и полагалось, было несколько иностранцев. И вообще это был прекрасный курс – мы очень друг друга любили.


Анджей когда-то написал пьесу «Атаракс» (это название транквилизатора). Я поставил ее на телевидении – как курсовую работу 2 или 3-го курса. У школы было одно большое достоинство: она давала возможность потренироваться. Причем в хороших по тем временам условиях – с профессиональными операторами, звукорежиссерами и осветителями.

После окончания школы оказалось, что вкусы и интересы у нас у всех разные. Я много лет снимал документальные фильмы. Ребята разбрелись кто куда. Некоторые потом тоже пришли в документалистику – а в конце 1960-х это было непросто. Собственно говоря, не знаю, почему я так быстро начал делать документальные фильмы. Мне помог Карабаш – один из лучших моих учителей, человек, оказавший на меня в начале пути большое влияние.


Потом я стал снимать художественные фильмы. Я попал в группу режиссеров, о которых позже стали говорить как о представителях «кино морального беспокойства». Это название придумал Януш Кийовский, наш коллега. Очевидно, оно должно было означать, что мы обеспокоены положением людей в стране. Мне трудно сказать, что он на самом деле имел в виду. Я это название терпеть не мог, но оно стало общеупотребительным.

Со временем, конечно, появились новые друзья. Я дружил с Занусси, с Лозинским. Потом с Эдеком Жебровским, с Агнешкой Холланд, какое-то время с Анджеем Вайдой. У нас было ощущение, что вместе можно что-то сделать, что вместе мы – сила. Так и было. Мы оказались нужны. «Кино морального беспокойства» просуществовало четыре-пять, может, шесть лет – примерно до 1980-го года.

Вскоре после окончания школы, где-то в начале 70-х, мы задумали создать небольшую «группу давления». Мы хотели объединить молодых людей в студию, которая стала бы связующим звеном между школой и профессиональным кинематографом. Местом, дававшим возможность войти в профессиональное кино. Главной бедой мы считали то, что очень трудно было после школы заняться настоящим делом. Потом, в середине 70-х, стало легче.

В Венгрии такая студия существовала – студия Белы Балаша. Бела Балаш – венгерский теоретик кино, человек очень умный, работавший до войны и, кажется, после войны тоже. Мы решили назвать нашу студию именем Ижиковского. Ижиковский как теоретик кино до войны был очень близко Беле Балашу; это серьезный, глубокий исследователь. Еще мы намеревались снимать недорогие фильмы. Тогда был такой лозунг: «дебют за миллион». Средняя смета фильма обычно составляла 6 миллионов злотых. Мы же брались сделать первый фильм за миллион.

Больше всего внимания, считали мы, надо уделять сюжету. Мы хотели, чтобы наша студия работала в самых разных жанрах для самого разного зрителя. Тогда еще выпускали так называемые «довески» - короткие фильмы, шедшие в кинотеатрах вместе с полнометражными. Мы мечтали о документальных телефильмах. Встал вопрос о финансировании такой студии. Деньги всегда давало только государство. Поэтому нужно было воздействовать на тех, кто занимался культурной политикой. Однако убедить их мы так и не смогли. Но несколько лет на это ушло.

Мы писали разные манифесты. Нам удалось заручиться поддержкой важных в кинематографе фигур: Якуба Моргенштерна, Анджея Вайды, Занусси и даже Кавалеровича – в то время председателя Союза польских кинематографистов. Получить такую поддержку выпускникам школы было тогда очень сложно. Мы собирали подписи всех этих людей под обращениями, в которых говорилось, что такая студия необходима, что это было бы полезно для кинематографа. Но все в конце концов разбивалось о чье-то нежелание, не знаю чье – может быть, министерства культуры? Да нет, оно такие вопросы не решало. Наверняка этим занимался отдел культуры ЦК. Думаю, нам просто не особенно доверяли. Мы были слишком молоды, никому не известны. К тому же никто из нас не состоял в партии.

Чтобы придать себе вес, мы попросили назначить художественным руководителем студии Богдана Косиньского, хорошего документалиста. Потом он стал известным и очень серьезным диссидентом. Но в то время он был еще секретарем партийной организации СДФ (Студии документальных фильмов). Мы полагали, что такая поддержка со стороны партии нам поможет. Оказалось, однако, что Богдан Косиньский, даже будучи партийным секретарем, не обладал достаточной, по мнению властей, лояльностью. Такая репутация сложилась после 1968 года, то есть, во-первых, после антисемитского скандала в Польше, в во-вторых – после введения в Чехословакию войск стран Варшавского договора. Думаю, в то время тщательно просвечивали и проверяли всех. И мы все были так или иначе «не без греха». Видимо, Богдан уже тогда высказывал свое мнение по поводу, например, введения войск в Чехословакию. Даже если он не выступал открыто, то, скорее всего, на партийном съезде проявил себя настолько выразительно, что ему перестали доверять.

В результате через несколько лет вся это инициатива завершилась полным фиаско, и студия возникла только в 1980 году, в период «Солидарности». Ее создали уже другие молодые люди во главе с Янушем Кийовским. И она существует до сих пор. Хорошо ли она работает – не знаю. Я хотел организовать ее для нашего поколения. Позже мне стало казаться, что нам она уже не нужна – мы уже вошли в кинематограф. Но для нового поколения такая студия необходима.

Человеческие стремления всегда определяются неким идеалом. Люди хотят что-то сделать вместе, как-то самореализоваться. Когда приходят деньги и власть, идеал начинает забываться. Его вытесняют собственные цели, собственные фильмы. Так все кончилось и на этот раз.