Wednesday, August 22, 2007

«Декалог» / Decalogue (1988) (начало)

Как-то я встретил на улице своего соавтора. Во время военного положения он не жаловался на отсутствие работы, поскольку в Польше шло огромное количество политических процессов, в которых он как адвокат принимал участие. Но военное положение кончилось – даже быстрее, чем мы ожидали, - и у него появилась возможность спокойно размышлять. Шел дождь, было холодно. Я потерял перчатку. А Песевич вдруг сказал: «Нужно снять «Декалог» (десять библейских заповедей). И это должен сделать ты».

Сценарий писал не Песевич, а я. Песевич вообще не столько пишет, сколько говорит. И думает. Мы проводим массу времени за разговорами о наших знакомых, женах, детях, лыжах, машинах. Придумываем истории для фильмов. Часто именно Кшиштоф подает идею; порой она кажется неосуществимой, и я, разумеется, начинаю протестовать.

Как создавался «Декалог»? В стране царил хаос и балаган, как и в жизни каждого из нас. Напряженность, ощущение бессмысленности, сгущающегося мрака. В мире – я уже начал понемногу ездить – тоже отсутствовала стабильность. Я имею в виду даже не политику – это было заметно и в повседневной жизни. За вежливой улыбкой скрывалось равнодушие. Меня не покидал мучительное чувство, что я все чаще встречаю людей, которые не знают, зачем живут. Я подумал, что Песевич прав. Как это ни трудно, но «Декалог» снять нужно.

Один фильм или несколько? А может быть, десять? Сериал или, еще лучше, - цикл из десяти самостоятельных фильмов, в основе каждого из которых будет отдельная заповедь? Мне казалось, что это замысел ближе всего к идее самого «Декалога». Десять фраз – десять часовых фильмов. Речь на том этапе шла только о сценарии, и снимать эти фильмы я еще не собирался. К тому времени я уже несколько раз замещал в творческом объединении «ТОР» художественного руководителя, им был Кшиштоф Занусси. Занусси много работал за границей, так что он мог принимать лишь самые общие решения, а фактически руководил объединением я. Одной из его задач было помогать молодым кинематографистам-дебютантам. Я знал многих режиссеров, чей дебют не мог состояться из-за отсутствия денег. На телевидении сделать первый фильм всегда было легче – телефильм короче и дешевле, следовательно, меньше риск. Проблема состояла в том, что телевидение предпочитало сериалы или хотя бы циклы. И я подумал, что если мы предложим цикл «Декалог», то откроем дорогу десяти молодым режиссерам. Какое-то время эта мысль служила для нас с Песевичем стимулом к работе над текстами. И только когда первые варианты сценариев были готовы, я понял, что некоторые фильмы мне хочется поставить самому. В конце концов стало ясно, что я сниму все десять.

С самого начала было решено, что это будут фильмы о современности. Еще некоторое время мы раздумывали, не сделать ли упор на политику, но к середине 80-х политика перестала нас интересовать.

Во время военного положения я понял, что политика, в сущности, не столь уж важна. Конечно, она устанавливает определенные рамки бытия и очерчивает границы дозволенного. Но по-настоящему важных человеческих проблем она не решает, поскольку не в силах ответить на главные, фундаментальные вопросы человеческого существования. Вне зависимости от того, живешь ли ты в коммунистической стране или капиталистической, на вопросы «В чем смысл жизни?», «Зачем ты живешь?», «Зачем просыпаешься утром?» - политика не дает ответа.


Даже снимая фильмы о людях, занимающихся политической деятельностью, я старался в первую очередь понять своих героев. Политическая среда всегда служила фоном. Это относится и к моим документальным фильмам. Фильмов собственно о политике я не снимал никогда. Если в «Кинолюбителе» появляется бюрократ – директор фабрики, вырезавший из фильма моего героя какие-то сцены, - меня прежде всего интересовал его характер, мотивы его поведения. Я видел в нем своего варшавского цензора, вмешивавшегося в мою работу. В фильме я хотел понять, что за этим стоит. Только ли привычка тупо выполнять указания сверху? Карьеризм? А может быть, еще какие-то причины, мне непонятные?

Мы с Песевичем не верили, что политика способна изменить мир – тем более к лучшему. Да и никто на свете не в силах разобраться в ее хитросплетениях. Нам показалось, что «Декалог» может стать фильмом универсальным, независимым от политических реалий, и поэтому мы решили исключить из него политику.

Поскольку жизнь в Польше была трудна, а часто и невыносима, каких-то реалий все же избежать не удалось. Но в этих фильмах нет многих исключительно неприятных повседневных ритуалов, связанных с политическими диспутами, очередями, карточками. Я старался показать отдельных людей, попадающих в какие-то сложные ситуации. А все социальные проблемы всегда оставалсиь где-то на втором плане.

«Декалог» - это попытка рассказать десять историй, которые могли случиться с каждым. Это истории о людях, захваченных жизненной суетой, но в результате неожиданного стечения обстоятельств обнаруживающих, что они топчутся на одном месте, забывая про действительно важные цели. Мы стали слишком эгоистичны, чересчур сосредоточенными на себе и своих потребностях. Мы вроде бы много делаем для своих близких, но когда наступает вечер, оказывается, что у нас уже нет ни сил, ни времени, чтобы их обнять ли приласкать, сказать им что-то хорошее. У нас не хватает на это жизненной энергии. Мы уже не способны выразить свои настоящие чувства. А жизнь проходит.

Жизнь каждого человека заслуживает внимания – у каждого есть свои тайны и драмы. Люди не рассказывают о них, потому что стесняются, не желают бередить раны или боятся быть обвиненными в старомодной сентиментальности. Поэтому мы хотели, чтобы камеры выбирала героя каждого фильма как бы случайно, просто как одного из многих. Была идея показать огромный стадион и выхватить из ста тысяч лиц одно. Или останавливать камеру на ком-то в толпе прохожих. В конце концов мы решили, что действие «Декалога» будет происходить в большом «спальном районе» с тысячами одинаковых окон. Это якобы самый красивый из новых варшавских районов, почему я его и выбрал. Выглядит он довольно-таки уныло – так что не трудно представить, каковы остальные. Разных героев объединяет место жительства. Они даже иногда встречаются. Просят соседа одолжить сахару...

Мои герои заняты обыденными делами. Свое внимание я сосредоточил на том, что происходит в их внутренней жизни. Раньше я исследовал прежде всего окружающий мир, всевозможные внешние обстоятельства: как они воздействуют на людей и как люди влияют на то, что их окружает. Теперь мне интереснее, как люди ведут себя, вернувшись домой, закрыв за собой дверь и оставшись наедине с самими собой.

У каждого человека, по-моему, два лица. Одно – для окружающих, для улицы, работы. На Западе принято, чтобы это было лицо человека энергичного – человека, которому повезло или вот-вот повезет. Это лицо – для чужих людей. Настоящее лицо – другое.

Может, и существует точное определение порядочности, хотя, думаю, это понятие слишком сложное. Мы постоянно попадаем в ситуации по сути безвыходные: если выход и существует, он лишь ненамного лучше других. Очень редко удается найти действительно хорошее решение проблемы, обычно мы просто ищем меньшее из зол. Этим и определяется порядочность. Каждый день ставит нас перед тем или иным выбором, когда быть стопроцентно порядочным не удается.

Люди, по вине которых совершилось когда-то много зла, сегодня утверждают, что поступали честно или что иначе не могли. Хотя в политике такое случается – это не оправдание. Тот, кто занимается политикой или общественной деятельностью, несет за это ответственность. Никуда от этого не денешься. На тебя всегда смотрят люди. Если не журналисты, то соседи, семья, близкие, знакомые, просто прохожие на улице. Но и в самом человеке есть некий барометр. Во всяком случае, я это явственно ощущаю. Во всех делах, требующих компромисса, во всех вынужденных ситуациях я всегда чувствую, чего делать ни в коем случае нельзя, - и стараюсь прислушиваться к своему внутреннему голосу. И это не связано с точным разграничением добра и зла.

Работая над «Декалогом», мы много думали об этом. Что такое добро и зло, ложь и правда, порядочность и непорядочность?

Существует некая абсолютная точка отсчета. Если говорить о Боге, то должен признаться, что предпочитаю скорее Бога ветхозаветного – требовательного, жестокого, мстительного, не прощающего, требующего безусловного подчинения своим законам. Он предоставляет немалую свободу, но и накладывает при этом немалую ответственность. Он наблюдет за тем, как человек использует эту свободу, и либо вознаграждает, либо карает его – со всей не допускающей прощения беспощадностью. В этом есть что-то вечное, абсолютное и безотносительное. Такой и должна быть точка отсчета, особенно для людей, подобных мне, - слабых, ищущих и не находящих ответа.

Понятие греха в сознании человека связано с той последней «инстанцией», которую часто называют Богом. Но есть и другое ощущение греха – греха по отношению к самому себе. Для меня это очень важно. Чаще всего грех – это следствие слабости: мы не можем устоять перед искушением – деньгами, комфортом, обладанием женщиной, мужчиной, властью.

Грех действительно существует, и проблема в том, нужно ли жить в страхе перед ним. Это традиционный вопрос католической – или шире – христианской традиции. В иудаизме само понятие греха сформулировано иначе, поэтому я и говорил о ветхозаветном Боге. Если той самой «инстанции» нет, - ее, как кто-то сказал, нужно придумать. На земле невозможна абсолютная справедливость. Существует лишь справедливость по нашим, человеческим меркам. Но мы малы и несовершенны.

Если кто-то страдает от того, что поступил неправильно, - значит, он сознаёт, что можно поступить правильно. Значит, у него есть некая иерархия ценностей и представление о том, что такое хорошо и что - плохо. Иными словами, человек может включить свой собственный внутренний компас. Однако часто, даже зная, что такое порядочность и добро, мы по разным причинам не можем сделать правильный выбор. Мы несвободны. Мы непрерывно боремся за какие-то свободы, причем свободы внешней человек уже достиг – особенно на Западе. Свободы выбора места жительства, условий жизни, своего окружения. В то же время мы – так же, как и три, и пять тысяч лет назад – зависим от собственных страстей, физиологии, биологии. Зависим от сложной и часто весьма относительной границы между хорошим, лучшим, еще лучшим и немного худшим. Мы постоянно пытаемся найти оптимальное решение. Но мы несвободны даже тогда, когда имеем возможность совершать кругосветные путешествия. Существует старое, как мир, выражение: свобода – внутри нас. И это правда.

Выйдя из тюрьмы, многие – особенно это касается политических заключенных – ощущают свою беззащитность и утверждают, что по-настоящему свободны были именно в тюрьме. Конечно, они не могли выбирать себе сокамерников или меню. В нормальной жизни у нас есть свобода выбора – можно отправиться в английский, итальянский, китайский или французский ресторан. Заключенный же ест то, что ему наливают в миску. Отсутствует также возможность нравственного и эмоционального выбора. Во всяком случае, ситуаций выбора гораздо меньше – узник не сталкивается с теми повседневными проблемами, которые ежедневно сваливаются нам на голову. Если он, к примеру, любит или любим, то, в сущности, только тоскует – его чувства не проходят проверку бытом.

Поскольку решений в тюрьме приходится принимать значительно меньше, человек за решеткой, как это ни парадоксально, ощущает себя более свободным. Теоретически за пределами тюрьмы появляется возможность выбирать еду, но в области чувств и страстей ты тут же попадаешь в ловушку зависимости. Многие так говорят, и мне это понятно.

Свободой, которую творческая интеллигенция получила сегодня в Польше, воспользоваться практически невозможно. Нет денег на культуру, да и на многие другие важные вещи. Парадокс: раньше были деньги без свободы, сейчас – свобода без денег. Но дело не только в этом – деньги, в конце концов, можно как-то добыть. Проблема куда серьезнее. Когда-то в Польше и в других странах Восточной Европы культура – особенно кино – имела огромное общественное значение. Люди ждали очередного фильма Вайды и Занусси, зная, что часть кинематографистов уже не первый десяток лет находится в оппозиции к существующему строю. Кинорежиссеры выражали мнение определенной части общества. В этом смысле мы находились в исключительно комфортной ситуации – как никто другой в мире. И немалую роль в этом сыграла цензура.

Теперь мы можем обо всем говорить открыто, но людей это интересует куда меньше. Ведь цензура в равной степени обязывала и авторов и публику. Как бы ожидая сигнала, что цензора удалось надуть, публика безошибочно откликалась на все намеки и с наслаждением их расшифровывала. Мы переговаривались «за спиной» цензуры. Зритель прекрасно понимал, что если речь идет о провинциальном театре, значит, мы рассказываем о Польше. Если мы показываем несбыточные мечты мальчика из небольшого городка – эти мечты невозможно воплотить в реальном мире нигде, даже в столице. В неприятии системы мы со зрителем были едины. Теперь всё изменилось.

Вот забавная история об одном цензоре. В Кракове у меня есть друг – график, художник, карикатурист – Анджей Млечко. Человек интеллигентный и фантастически остроумный. Разумеется, у него без конца были проблемы с цензурой. Ему морочили голову, отбирали рисунки. Теперь цензуру ликвидировали. Однажды Млечко понадобился столяр – нужно было что-то сделать с перилами на лестнице. Он вызывал столяра, и вдруг приходит его бывший цензор. Взял рубанок, строгает, а Млечко заявляет: «Не пойдет». Он строгает второй день. Млечко смотрит - и снова: «Не пойдет». Так он и развлекался, пока столяр не сбежал.

Цензура в Польше, пусть даже и придирчивая – хотя она могла бы быть и поумнее, - полностью свободу никогда не ограничивала. Снять фильм все равно было легче, чем на Западе. Экономическая цензура, имеющая на Западе давнюю традицию и постоянно совершенствующаяся, создает гораздо больше ограничений, чем цензура политическая. Экономическую цензуру устанавливают люди, считающие, что знают, чего хочет зритель. В Польше это удается пока на дилетантском уровне. Продюсеры, прокатчики не всегда могут угадать вкусы зрителя.

Написав все сценарии для «Декалога», представив их на телевидение и получив деньги, я понял, что их не хватит. В то время в Польше было два продюсера – телевидение и Министерство культуры. Я отправился в Министерство культуры, показал им несколько сценариев для «Декалога» и предложил сделать очень дешево два кинофильма – при условии, что одним из них будет номер пятый, мне очень хотелось его сделать, - а другой выберут они сами. Они выбрали шестой и дали мне немного денег. Я расширил сценарии. Позже, во время съемок, я делал два варианта – один для кино, другой для телевидения. Потом всё перемешалось – сцены из телефильмов попали в кинофильмы, и наоборот. Но такая игра в монтажной – один из самых приятных моментов в моей работе.